Хармс самобытен, и проза у него куда сильнее и эффектнее его поэзии (тем более — рядом с другими обэриутами, Введенским и Заболоцким). И дело не в видимом абсурде, не в ощущаемой бессмыслице, а в той магии, которой овеяны его произведения. Потому что они, будучи бесспорно абсурдными, т.е. сложенными как попало, — не абсурдны. Кривое зеркало художества ставится перед кривым зеркалом читательского сознания (или черт знает сколько этих кривых зеркал поставлено внутри!), и случается чудо, про которое писал Хармс в каком-то из рассказов. Он хотел чуда, какого угодно чуда; он оглянулся вокруг, зажег лампу, но все было так же. «Должно измениться что-то во мне», заключает он довольно очевидную вещь. И все-таки это искусство, потому что это неповторимо.